Я
пригласил Изабель в ресторан. Мы уже заканчивали трапезу, когда меня осенило.


- Сейчас мы с тобой отправимся в Лувр, - сообщил я.


- С удовольствием. А зачем?


- Появилась одна идея.


Оказавшись в фойе Лувра, я уверенно направился в "Sully". Однако не стал
спускаться к кентавру, а, напротив, поднялся на второй этаж.


Вчерашний служитель был на месте. Наконец, до меня дошло, что насторожило
меня в нем - цвет кожи. Он был точно такого же оттенка, как у Абу Бабу.
К тому же не покидало ощущение, что когда я вчера стоял напротив "Моны
Лизы" на первом этаже в "Dеnon", он тоже был там.


Я постарался не попадаться ему на глаза. Лишь показал издали Изабель и
попросил навести о нем необходимые справки.


- Ну, не знаю, получится ли, - уклончиво произнесла Изабель.


Однако я продолжал настаивать, и она направилась к маленькой курчавой девчушке,
дежурившей с противоположной стороны. Через несколько минут она вернулась.


- Ты прав, - сказала она. - Он тоже родом из Сомали и зовут его Антуан
Бабу. (Она сделала ударение на последнем слоге.)


- Тогда все ясно, - произнес я. - Понятно, кто помог им управлять автогидом.
Пойдем отсюда, пока он нас не заметил.





Идея
была такова: позвонить Шидловскому по радиотелефону якобы от имени мазилы
(Изабель выяснила, что зовут того Анри) и сообщить, что Козираги сейчас
обитает...


- Где? - попросил я Изабель подсказать подходящее место.


- Ну, можно сказать - в Версале, на дворцовой площади.


- Хорошо... И что он появляется там ежедневно в десять утра. А когда они
туда явятся, позвонишь в полицию и сообщишь, что они имеют непосредственное
отношение к убийству в Лувре и укажешь на родственную связь между Абу Бабу
и Антуаном Бабу.


- И тем самым?


- И тем самым нам удастся посодействовать свершению правосудия, а заодно
освободиться от последнего конкурента. С другим конкурентом они и без нас
расправились.


- Понятно. Только лучше будет, если позвонит сам Анри. Конечно, придется
дать ему еще немного денег, однако...


Я с ней согласился.


Анри был на своем посту. Если бы Ирвинг Стоун написал книгу не о Джеке
Лондоне, а об Анри, в название не пришлось бы вносить существенных корректировок:
"Художник в седле." Правда, мы были вынуждены немного подождать: он старательно
вырисовывал веснушчатую девчушку, рядом с которой возвышалась высокая,
как каланча, маман. Портрет вышел не Б-г весть каким удачным, но маман
расплатилась безоговорочно. Они заговорили между собой, и выяснилось, что
они откуда-то из Скандинавии: то ли датчанки, то ли норвежки. С меньшей
степенью вероятности - шведки. Наконец, они ушли.


От новой возможности подзаработать Анри, разумеется, отказываться не стал.
Поначалу он запросил триста франков, но сошлись на двухстах. Он тут же
позвонил Шидловскому и сообщил, что получил интересующие их сведения и
ждет их.


- А почему было не сказать прямо по телефону? - поинтересовался я.


Анри перещупал по очереди все маленькие сережки на мочке своего уха и затем
произнес:


- Пусть сначала заплатят.


Видимо, он вошел во вкус. Хотя, нужно отметить, что так, безусловно, все
выглядело значительно правдоподобнее. Не стал бы никто бесплатно расставаться
с подобной информацией.


- Я и так собирался им звонить, - сообщил Анри.


- Зачем? - удивился я.


- А я действительно кое-что раскопал. Не подоспей вы вовремя, я бы все
выложил им. А так могу вам продать информацию. Еще тысяча франков.


Остановились на пятистах.


- Один знакомый художник сказал мне, что какой-то русский работал рядом
с ним в парке рядом с музеем Кино.


- Ты знаешь, где это? -поинтересовался я у Изабель.


Она утвердительно кивнула:


- Конечно.


- А как зовут художника?


- Бертран Шевалье.


Все же сначала мы дождались приезда Шидловского и Абу Бабу и убедились,
что все прошло гладко. Анри получил очередную порцию денег, по-видимому,
даже не подозревая, чем он при этом рискует, и наши противники удалились
довольные. А мы помчались к музею Кино.


- Бертран Шевалье? -проговорила Изабель, обращаясь к молодому парню с такими
же, как и у Анри сережками в ухе. Однако тот отрицательно замотал головой
и указал на другого художника, расположившегося рядом с фонтаном.


- Бертран Шевалье?


Тот с испугом посмотрел на нас.


- Oui.


Изабель сослалась на его приятеля Анри и принялась задавать вопросы. Очевидно,
чары мадемуазель Демонжо подействовали на беднягу, поскольку он даже не
стал требовать денег. Впрочем, он не сказал ничего особенно интересного.


Да, какой-то русский художник по имени Лион действительно работал здесь
с недельку. Но вот уже третий день как он не появляется. Была ли фамилия
художника Козираги? Нет, фамилии он не знает, но может нарисовать, как
тот выглядел.


Уверенными движениями, в несколько штрихов, он набросал на бумаге портрет.


- Похож? - обратилась ко мне Изабель.


- А черт его знает. - Я повертел рисунок в руках. - Ладно, выясним... Послушай,
я хочу заказать Бертрану твой портрет, он здорово работает.


- Не сочиняй, - отмахнулась она. - Ты не такой богатый.


- Причем здесь я? - Последовал широкий жест рукой. - Голдблюм заплатит.
Ты ведь не обязана помогать ему бесплатно.





На
прощание я попросил Бертрана Шевалье позвонить мне в "Сент-Шарль", если
русский Лион снова объявится. В гостинице я факсом отправил полученный
у него рисунок Голдблюму. Через час от того последовал ответ: Черемухин
без труда опознал на рисунке Козираги.


Ночью я спал плохо. Постоянно ворочался с боку на бок. Стоило задремать,
как тут же мерещился Абу Бабу с ножичком в руках, и я в холодном поту просыпался.
Хорошо еще, что Изабель у меня не осталась.





На
следующее утро без пятнадцати десять мы с Изабель подкатили к автобусной
площадке возле версальского дворца. Здесь также, как и на Монмартре, околачивалось
много негров, только продавали они преимущественно не искусственных голубей,
а проспекты с видами Парижа.


Десять часов ровно: Абу Бабу и Шидловского нет.


Половина одиннадцатого: их нет.


У Изабель была "Симка" белого цвета. Мы отъехали в сторону, и я решил пойти
на разведку. Дело в том, что дворец имел площадку не только с внешней стороны,
но и с внутренней. Возможно, они шастают где-то там.

На всякий случай я надел темные очки и нахлобучил
на голову берет, хотя погода была теплая. Медленно продвигаясь вперед,
я нырял в одну экскурсионную группу за другой, и, наконец, достиг внутреннего
двора. Здесь их тоже не было.


Я оперся о парапет. Фонтаны не работали. Центральная аллея парка уходила
вдаль, теряясь в зелени. Я решил немного пройтись. И метров через сто наткнулся
на Козираги. Вот тебе и на! Кто бы мог подумать? Тот сидел на каменной
скамейке с мольбертом в руках, а рядом красовались два портрета с деформированными
головами. Видимо, деформированные головы являлись его фирменным стилем.


- Привет, Лион, - сказал я и уселся рядом.


Он настороженно покосился на меня.


- Есть разговор.


- Вы от Шидловского?


- Боже упаси!


- Но вы знаете, кто он такой?


- К сожалению, да. И его, и Абу Бабу... Кстати! - спохватился я и завертел
головой. - Давайте перейдем куда-нибудь в более укромное местечко. В целях
безопасности.


Мы отыскали деревянную беседку, увитую плющом, и скрылись внутри. Я вкратце
изложил ему суть дела. Естественно, он мне не поверил. Пришлось долго его
убеждать. Благо у меня оказался с собой экземпляр "Европы-Центр" с нашим
объявлением.


- Я ведь был у каждого из них! - в сердцах воскликнул Козираги. - Но они
даже не захотели со мной разговаривать!


- Вы не были у Голдблюма, - уточнил я.


- Да, - согласился он, - не был.


И тут за нашими спинами раздался шорох. Охваченный нехорошим предчувствием,
я резко обернулся и лицом к лицу столкнулся с Шидловским и Абу Бабу. Конечно,
не стоило удивляться, я ведь даже заплатил деньги, чтобы они оказались
сегодня здесь. Неблагодарный Абу Бабу уже занес надо мной ножичек. Я отскочил
в сторону.


- Ха-ха! - гортанно произнес Абу Бабу.


- Аба, подожди, - бросил ему Шидловский. С близкого расстояния я разглядел
его лучше. Короткие, густые волосы, очень бледная кожа, надменное выражение
лица. - А мы было уже подумали, что Анри нам соврал.


- Какой Анри? - заплетающимся языком спросил Козираги.


Абу Бабу подошел к нему и взял за руку.


- Ленчик, не беспокойся, - проговорил Шидловский. - Мы тебя не тронем.


И в этот момент я саданул нервно-паралитическим. Целился я в Абу Бабу,
но Козираги стоял рядом, и они оба тут же свалились на землю. Шидловский
же находился в стороне и совершенно не пострадал. Поскольку один заряд
я израсходовал еще в Берлине на Сыркиных, мощные патроны у меня закончились.
Я попробовал достать Шидловского слезоточивым, но не тут-то было. Тот мигом
сориентировался, отвернулся и закрыл рукой глаза. Потом ногой ловко выбил
у меня револьвер.


Можно было ожидать, что сейчас завяжется драка, но дело ограничилось лишь
тем, что каждый схватил Козираги за руку и потянул в свою сторону. При
этом в тушу Абу Бабу Шидловский упирался ногой.


Так пыхтели мы минуты две-три, пока в пиджаке у Шидловского не раздался
телефонный звонок. Не отпуская Козираги, одной рукой он извлек из кармана
аппарат и прохрипел:


- Слушаю.


Я воспользовался ситуацией, чтобы изо всей силы потянуть Козираги на себя.
Шидловский дернул в ответ, нас развернуло, и теперь уже я упирался ногой
в Абу Бабу.


- Ты уверен? - обескуражено проговорил между тем Шидловский. И через несколько
секунд: - Черт побери!!!


Потом он неожиданно бросил Козираги, и я завалился в угол беседки, увлекая
гения за собой.


- Бери его, он твой, - процедил Шидловский сквозь зубы. - Этот собака Голдблюм
все же откопал настоящего художника. А тебе он, естественно, не заплатит
ни шиша. Так что ты тоже пролетел, как фанера над Парижем, - он сделал
движение руками, как бы охватывая ими весь Париж, - правда не так сильно,
как я.


Пошатываясь, я поднялся на ноги.


- С чего это ты взял?


- Сорока на хвосте принесла. Ну, я пошел.


Он двинулся в направлении главной аллеи.


- Погоди, - остановил я его. - Напиши записку своему марабу, чтобы он не
трогал нас, когда очнется.


- Еще чего! Пусть он переломает вам все кости.


С этими словами Шидловский исчез.


Я с опаской покосился на Абу Бабу. Иди знай, кто из них раньше придет в
себя. Пришлось накрепко связать тому руки и ноги.


Потом я положил голову Козираги себе на колени.


Я знал, о чем сообщили Шидловскому по телефону. Еще вчера утром я попросил
Голдблюма дать во всех газетах объявление, что художник нашелся и с ним
уже заключен контракт. Голдблюм не хотел, ведь это было явным надувательством.
Однако мне удалось убедить его в том, что это не надувательство, а только
небольшое предвосхищение событий.


Я внимательно вгляделся Козираги в лицо. На нем застыла страдальческая
гримаса. На лбу проступили капельки пота.


"Пришла беда, откуда не ждали", вспомнилось мне. А что же все-таки он имел
в виду? Сам не знаю почему в памяти всплыло все, что мне рассказывал о
нем Черемухин...