- Но, - сказал я, - почему недели через две, а не через неделю?


- Потому что пока, к сожалению, мы выходим только раз в две недели. Ближайший
номер, правда, будет печататься послезавтра, но макет уже полностью сделан.


- Плачу любые деньги! - завопил я. - Я представляю крупнейшую международную
финансовую корпорацию. Нам срочно - кровь из носа - нужно напечататься
послезавтра.


На том конце провода, очевидно, обалдели. Возможно, им еще никогда не звонили
из крупнейших международных финансовых корпораций.


- Ладно, приезжайте, - проговорил, наконец, мой собеседник.





В
ожидании очередного выпуска газеты "Европа-Центр" прошло в общей сложности
три дня. Чтобы не умереть за это время со скуки, я решил последовать примеру
остальных детективов и нанести ряд визитов художникам. Разумеется, в моем
случае - русским художникам. Адреса помог разузнать все тот же Горбанюк
- моя палочка-выручалочка.


Первым в списке оказался некий Антон Котелков, проживающий у черта на рогах,
где-то в берлинском районе Панков. Берлога его, однако, содержалась в приличном
состоянии. В одной из двух комнат он творил, в другой проживал вместе с
супругой. Рисовал он сплошь каких-то восторженных олухов с козлиными мордами,
витающих в радужных облаках. Внизу, под этими облаками, чаще всего - картинки
русской природы. Не нужно было обладать опытом Голдблюма или выдающейся
проницательностью Малышки, чтобы понять, что уж он-то к картинам в метро
непосредственного отношения не имеет. Говорил он резко, хриплым голосом,
с явным намерением побыстрее от меня отделаться.


- Я не езжу в метро, - сразу же отрубил он.


- Я тоже. Но на картины взглянуть было все же любопытно.


- А мне - нет. Стану я тратить время на всякую чепуху.


- Напрасно. Вдруг, это - кто-нибудь из ваших знакомых. Смогли бы, не запылившись,
заработать тысченку-другую долларов.


- Чушь!


- Слушай, когда с тобой разговаривают умные люди, - вмешалась его жена.
- Только дураки отказываются от возможности заработать лишний пфеннинг.
Особенно здесь, на Западе.


У нее, видимо, была своя шкала ценностей, а также валютных курсов, в которой
тысченка-другая долларов равнялась одному пфеннингу.


- Обидно, конечно, что вы не видели оригиналов, - проговорил я голосом,
полным сожаления и укоризны, - но не беда, у меня имеются с собой вполне
приличные репродукции.


И развернул перед его носом предусмотрительно принесенный с собой журнал
живописи.


Он глянул мельком, и его бородатую физиономию перекосила язвительная усмешка.


- Вы хотите уверить меня, что автор этой мазни разыскивается целой сворой
детективов?


Его, разумеется, больше бы устроило, чтобы целая свора детективов разыскивала
автора восторженных дегенератов с козлиными мордами, парящих в радужных
облаках. И, возможно, впереди этой своры не отказался бы увидеть меня,
лихо размахивающего чеком в миллион долларов.


- Дайте-ка посмотреть! - Фрау Котелкова выхватила из моих рук журнал. -
М-м-м... Тоша, а это, случайно, не Ицык?


- Дура, это ведь даже не фигуративная живопись.


- А, может быть, Майя Маевская?


- Та вообще не пишет в цвете.


- Ну а кто бы это мог быть? Подумай.


- Отстань! - сказал он.


- И ты говоришь мне это после того, как я отдала тебе лучшие годы жизни?!


- Что?! - внезапно завопил Котелков. - Так это были лучшие?!


- Да, лучшие! - Она в сердцах швырнула в него журналом. - Лучшие годы жизни
я провела, сидя голышом на этом стуле. Но, глядя на меня, ты, почему-то,
малевал всяких уродцев с козлиными головами!


Я поспешно ринулся вперед, схватил журнал с пола и спрятал его в портфель.


- Ребятки, к сожалению, мне пора, - сказал я, но они этих слов, видимо,
даже не расслышали. По крайней мере, с их стороны никаких возражений не
последовало.


Я сделал еще несколько попыток войти в контакт с местными художниками.
Но результаты оказались более чем скромными. Из всех, происшедших за эти
дни встреч, заслуживают упоминания, пожалуй, лишь следующие.


Во-первых, с Ицыком, а если полностью - Исааком Куперманом. Он также числился
в составленном Горбанюком списке, был наголо бритым, очкастым парнем, и
больше напоминал интеллектуального уголовника, нежели художника-нонконформиста,
каковым на самом деле являлся.


Застал я его в компании двух бугаев как раз в тот момент, когда они распивали
дешевое вино из бумажных пакетов. На картинах в подрамниках, штабелями
наваленных тут и там, чаще всего были изображены натюрморты из бутылок
с выпивкой, стаканов, селедки и фотографий знаменитых вождей в рамках и
без оных. Они так и назывались: "Натюрморт со Сталиным", "Натюрморт с Брежневым",
"Натюрморт с Сусловым", "Натюрморт с Черненко". Последний стоял на станке
незаконченным, без названия, но на фотографии явно просматривались контуры
Жириновского.


- Натюрморт с Жириновским, - продекламировал я, ткнув в картину указательным
пальцем.


- Сразу чувствуется сыщик высокого класса, - язвительно отозвался Ицык.
- Как вы догадались? С помощью дедуктивного метода?


Бугаи дружно заржали.


- Именно, - кивнул я головой, - с помощью его, родимого.


- Никогда не имел дело с пинкертонами. С кагэбней - сколько угодно, с нашим
доблестным уголовным розыском, а вот с пинкертонами - ни разу.


- Значит, я буду первым.


Он сунул в рот папиросу - мне даже показалось, что это - "Беломор-канал"
- и с наглым видом уставился на меня.


- Как вас зовут?


- Крайский.


- Засуньте эти ваши доллары себе в задницу, господин Крайский. Этот парень,
что расписал переходы в метро, - действительно гений. И плевать он хотел
на ваши деньги, поэтому и не объявляется. Не все еще в этом вонючем мире
продается, представьте себе. Мы взорвем его, этот ваш вонючий мир! Этих
аккуратных европейчиков и американчиков с их дистиллированными мыслями.
Так и передайте вашему клиенту. Скажите ему, что этот парень не продается.
Es tut mir wirklich sehr leid3, как говорят простые немецкие
обыватели. Пусть засунет в жопу свои деньги. А если у него возникнут с
этим трудности, помогите ему.


После такого поворота в разговоре можно было сразу же и уходить.


- Начните новую серию, господин Куперман, - посоветовал я ему на прощанье.
- "Натюрморт с Колем", "Натюрморт с Мэйджором", "Натюрморт с Клинтоном"...


- Не беспокойтесь, за мной не заржавеет, - заверил он меня...


Во-вторых, с Сергеем Гламоздой. Во время своего прошлого посещения Берлина,
находясь в ресторане в глубоком подпитии, мы с Джаичем купили картину именно
этого Сергея Гламозды. Называлась она "Лети, пуля" и обошлась нам более
чем в две тысячи марок. Сейчас она украшала стену моего кабинета в здании
штаб-квартиры "Гвидона". Я поведал Гламозде эту историю, и тот сразу же
оживился.


- Может, купите еще одну до пары? - поинтересовался он. - Это может быть:
"Лети, разрывная пуля", "Лети, трассирующая пуля", "Лети, пуля со смещенным
центром тяжести", "Лети, бризантный снаряд". Я уже вижу их, эти картины.
Между прочим, мои акции на рынке живописи неудержимо ползут вверх, несмотря
на общий кризис. Так что вы удачно поместите капитал.


- Я подумаю, - пообещал я.


С минуту он помолчал.


- Что же до вашего гения, то его не существует в природе. Зря стараетесь.
Все это - чудовищная мистификация, плод чьего-то больного ума. Я вообще
склонен думать, что автором этих произведений является компьютер, а кто-то
просто взял да перенес их на стены. Человек бы так не сумел. Разве, продай
он душу дьяволу.


- То есть вы считаете, что машина может написать лучше человека?


- В известном смысле, да.


- Но тогда получается, что работа художника вообще не нужна. Да здравствует
великий мастер Компьютер и его полотна!


- Не совсем так, господин Крайский. Не совсем так. Эти творения не стоят
и ломаного гроша.


- Однако, вы же сами утверждаете, что их практически нельзя отличить от
настоящих. Разве что они еще более совершенны.


- Вы правы, - печально вздохнул он. - Абстракционизм умирает на глазах,
и все это очень безрадостно...

В третьих, с Майей Маевской.


- О! - воскликнула она, стоило ей только увидеть меня. - Крайский!


Я опешил.


- Разве вы меня знаете?


- Еще бы мне тебя не знать, если я с тобой цацкалась и панькалась на протяжении
целого года. Тебе тогда было три, а мне - семь, и мы жили с тобой в одной
коммунальной квартире.


Я принялся судорожно рыться в памяти.


- Майю помню, - наконец проговорил я. Была такая чернявая девчонка-соседка.
- Но она была не Маевская.


- Все верно, малыш. Маевская я по второму мужу. Я и замуж-то вышла за него,
чтобы сделаться Майей Маевской. А ты за эти годы совершенно не изменился.
Вот уж не думала встретить тебя в Берлине.


Сказав это, она посторонилась и впустила меня. Ее жилище представляло собой
одну гигантскую комнату с таким же гигантским, на всю стену, окном.


- Белая гвардия - моя слабость, - продолжала она. - В особенности, Май-Маевский.
Выдающаяся личность!

Я огляделся и присел на край кожаного дивана.
На стенах висело несколько картин, кактусы и фикусы чередовались со скульптурой
и статуэтками. Но совершенно не чувствовалось, чтобы это было рабочее помещение.


- У тебя еще имеется мастерская? - поинтересовался я.


- Верно, в этом же доме. На мансарде.


Я объяснил ей, зачем пришел. Она расхохоталась.


- Миша Крайский - пинкертон! - воскликнула она. Далось им, в самом деле,
это слово. - Тот самый Миша Крайский, которого я сажала на горшочек, теперь
сделался пинкертоном! Маленький пинкертончик!


Она подкатила к дивану тележку, над которой возвышалось несколько бутылок
со спиртным и пустые бокалы (не хватало, разве что, селедки и фотографий
великих вождей), уселась рядом со мной и спросила, что бы я хотел выпить.
Я выбрал "Кьянти", а она налила себе ирландского яичного ликера.


- Ничем тебе помочь не смогу, малыш, - сказала она. - Я не знаю этого парня.
Хотя иногда мне кажется, что где-то мельком нечто подобное я уже видела.
Скажу тебе честно, я не очень-то люблю абстрактную живопись. Может быть
потому, что не достаточно хорошо ее понимаю. Мне, вообще, кажется, что
абстракционизм - убежище для бездарей. Точно также я не люблю белых стихов...


Очевидно, из всего белого она признавала только белую гвардию.


Она сделала большой глоток. Я все пытался вызвать в памяти образ той девчонки,
которая когда-то возилась со мной, и отождествить его с сидящей рядом со
мной женщиной средних лет, еще достаточно стройной, черноволосой, с умным
взглядом и пухлыми, чувственными губами. Какая же у нее была фамилия? Мы
начали говорить на отвлеченные темы. Я рассказал о себе, а она о себе.
Оказывается, со своим вторым мужем Маевским она уже тоже разошлась. Живет
одна, отчего совершенно не страдает. Секс - не ее стихия. Она может прожить
и без него. Это, конечно, не означает, что она - такая уж беспросветная
фригидина, ее тоже можно зажечь. И все же она не является рабыней фаллоса.


- Я тебе все это так откровенно говорю, поскольку ты мне как бы родной.
Я ведь тебя купала и меняла тебе штанишки. А когда ты сюда пришел, сразу
тебя узнала.


- Хочешь остаться в Германии? - неожиданно спросила она.


- Зачем? - не понял я.


- Ну, как это зачем?! Разве в России сейчас можно достойно прожить?


- В России, может быть, и нельзя, - отозвался я. - Но "Гвидон" - это ведь
государство в государстве. Все, кто работает в "Гвидоне", живут достойно.


- Мой сладкий пинкертончик, - прошептала она, и прежде, чем я успел сообразить,
что происходит, очутился в ее объятиях.


- Я тебя зажег? - поинтересовался я, отдышавшись после долгого поцелуя.


- Только не подумай, что у меня бешенство матки.


- Совершенно не думаю, - сказал я искренне. Ведь Мая подвернулась мне очень
кстати.


- Меня завели воспоминания. Пойдем, я тебя искупаю.


Приблизительно через час, совершенно голый, я разгуливал по огромному залу,
служащему Майе жилищем, и рассматривал картины и статуэтки. В одном из
углов я случайно обнаружил компьютер.


- Послушай, а те картины из метро... - крикнул я. - Они могли быть созданы
компьютером?


Майя полулежала на кожаном диване, тоже совершенно голая, и просматривала
толстенную немецкую газету. Она не сразу поняла, что я имею в виду.