Тролль на время приуныл, поскольку ожидал чего-то другого. Но потом лицо
его оживилось. Он зачадил трубкой со все нарастающим энтузиазмом.


- А если ты выполнишь задание, сколько ты за это получишь? - поинтересовался
он.


- Наконец-то, дошло! - воскликнул я. - Мы станем богатыми людьми!


- Миша, мы ведь не люди, - укоризненно проговорила Малышка.


- Неважно, - отмахнулся от нее Тролль, - ну так станешь богатым призраком.
Какая разница? Главное, что мы, наконец, сможем поехать в Индию.


Попутешествовать по Индии было его заветной мечтой. Уж не знаю, почему.


- Да, мы разбогатеем, - повторил я, - и у нас всего будет вдоволь. И в
Индию, конечно, мы сможем поехать в любой момент... Можно, я допью ваше
пиво?





Со
Стивеном Голдблюмом я познакомился в конторе берлинского представительства
"Гвидона", у Горбанюка. Прошел всего месяц с того момента, как я покинул
Берлин, и нельзя было утверждать, что за это время мы с Горбанюком очень
сильно друг по другу соскучились. Он с кислым видом протянул мне руку,
предвкушая, видимо, лавину требований, с которыми я готов на него обрушиться.
Пистолеты, автоматы, гранаты, автомобили, бронетранспортеры... Однако,
я рассыпался в заверениях, что на сей раз вполне удовлетворюсь газовым
револьвером - и то на случай столкновения на улице с хулиганами в ночное
время, - а Голдблюм сообщил, что уже снял для меня на прокат симпатичный
"Судзуки-Свифт". Горбанюк заметно расслабился и даже присовокупил к обойме
патронов со слезоточивым газом два нервно-паралитических - мало ли что.


Голдблюм оказался крупным дядькой, с гладко выбритыми щеками и веселым
взглядом. В своем необъятном светлосером костюме он напоминал бегемота.
В общении примечателен был в первую очередь тем, что в процессе разговора
частенько включал диктофон, который держал в руке, чтобы наговорить на
него внезапно пришедшую в голову мысль. Меня он сразу же прозвал "мой мальчик".


Из предложенных напитков Голдблюм выбрал "Перцовку", я - ликер "Кюрасао",
сам же Горбанюк пил исключительно кока-колу.


- Было бы совершенно несправедливо, если бы гения отыскал кто-то другой,
- говорил Голдблюм. - Ведь это мое открытие, моя Троя, мой психоанализ,
моя теория относительности. Быть может, это - моя лебединая песня. Конечно,
нужно было до поры, до времени держать язык за зубами. Так нет же: а-ля-ля...
- Он постучал костяшками пальцев себе по черепу. - Но мы еще поскрипим,
не так ли, мой мальчик? Звезда Голдблюма еще ярко засияет на небосводе.
- Он тут же включил диктофон и продекламировал: - Назвать новую галерею
в Миннесоте "Звездой Голдблюма".


- Но почему вы не обратились в одно из местных детективных бюро? - поинтересовался
я. - Они ведь значительно лучше ориентируются на местности. К тому же язык...


- Нужно знать немчуру, мой мальчик! Нужно знать немчуру! Немчура - народ
скучный. Они все делают строго по предписанию. Если на курсах детективов
их учили, что надо делать то-то и то-то, они всегда, независимо от ситуации,
будут делать то-то и то-то, а не то, что нужно. Никакой импровизации. Тоска!
Они не в состоянии абстрагироваться. А этот гений - абстракционист, мой
мальчик. И он находится в беде, я чувствую это по его картинам. И найти
его сможет только тот, кто сам в состоянии абстрагироваться. Ты разбираешься
в живописи?


- Нет, - сказал я.


- Дай, я тебя поглажу. Запомни, в этом мире в живописи по настоящему разбираются
лишь два-три десятка специалистов, и среди них - твой старый Голдблюм.
Поэтому я говорю тебе то, чего не знают остальные, участвующие в поиске:
он находится в беде.


- Быть может, вам удалось понять еще что-нибудь такое, чего не знают остальные?


- Увы, все остальное сокрыто покровом его работ. И эту пелену не в состоянии
сорвать никто.


- Что ж, по крайней мере одну важную вещь вы мне все же сообщили.


- То, что он находится в беде?


- Нет, это я пока использовать не могу.


- Тогда что же?


- Что немчура не в состоянии абстрагироваться. Я, конечно, понимаю, что
в Германии полно собственных художников-абстракционистов, но после того,
что вы мне сказали - не гениев же. Значит он - не немец.


На минуту Голдблюм замер, потом бросился ко мне с восторженным ревом:


- Иди сюда, мой мальчик! Я необыкновенно рад, что не ошибся в тебе.


Он обхватил меня обеими руками и что было силы прижал к своему животу.
При этом диктофон включился на воспроизведение, и я вновь услышал крылатую
фразу: "Назвать новую галерею в Миннесоте "Звездой Голдблюма".


Остатки смакуемого мной "Кюрасао" оказались у него на пиджаке. Я попытался
было предостеречь его, но из уст моих вырвался только хрип, что совсем
неудивительно для человека, находящегося в объятиях гиппопотама.


- Браво, мой мальчик! - не унимался тот. - Теперь мы покажем всяким там
брунгильдам, кто достоин представлять интересы гения. Поверь мне, его полотна
станут украшением крупнейших музеев живописи, крупнейших частных коллекций.
И этого добьется не кто иной, как твой старый Голдблюм.


Я, наконец-то, высвободился из его объятий и поставил пустую рюмку из-под
"Кюрасао" на журнальный столик.


- А кто такая Брунгильда? - поинтересовался я.


- Брунгильда Кнопф, одна из наиболее удачливых и цепких владельцев берлинских
галерей. И детектива-то она наняла наиболее опытного. - Он включил диктофон
и продиктовал: - Обратиться к Паулю за подробными сведениями о детективе,
нанятом Брунгильдой. - Потом он посмотрел на меня. - Ну вот, мой мальчик,
пробил твой час. Настало время действовать. И не забудь, что абстракционисты
- они и в жизни абстракционисты, и что многое будет зависеть от твоего
умения абстрагироваться.


Мы разошлись, довольные друг другом. Я - с различными наглядными материалами
и информацией, он - с остатками моего "Кюрасао" на пиджаке.





Прибыв
по указанному Голдблюмом адресу, я предъявил паспорт и получил темно-синий
"Судзуки-Свифт". Теперь предстояло найти "Шератон", в котором он забронировал
для меня номер. Но для начала я решил проехаться по Берлину.


Голдблюм снабдил меня одним из журналов, в который были помещены репродукции
работ таинственного гения. В том месте, где обычно указывались музей и
владелец картины, прямо так и было написано: "Неизвестный художник. Берлин.
Переход метро у Александрплатц." Или: "Неизвестный художник. Берлин. Переход
метро у Главного вокзала." Я нашел все эти картины и долго стоял перед
каждой, стараясь абстрагироваться. Или, по крайней мере, - помедитировать.
Картины были спрятаны под стекло, которое держали вмонтированные в стену
металлические рамки. Одна из них была написана вокруг существовавшей уже,
видимо, ранее, сделанной кем-то другим корявой надписи "AuЯlдnder raus!",
в переводе означавшей: "Иностранцы, вон!", что позволило автору предпосланной
репродукциям статьи сделать предположение о праворадикальных убеждениях
художника. Разумеется, это совершенно не вязалось с моим силогизмом (автор
- иностранец), но картина-то была абстрактной, и что именно хотел сказать
художник, используя эти слова, в конечном итоге одному Б-гу известно.


Сколько я ни медитировал, по-бараньи уставившись на стену, а на измалеванном
месте ничего нового, ассоциативного не возникало. Рядом со мной стояли
другие люди, также усиленно пытавшиеся проникнуть в тайну загадочного изображения.
Больше всего это напоминало бесплодную мастурбацию.


Я поехал в аэропорт, забрал из камеры хранения свои вещи и оттуда направился
в "Шератон". Холл гостиницы размерами больше напоминал дворец спорта. Я
заскользил по мраморному полу в сторону портье и, обогнув по дороге несколько
кадок с пальмами, сунул ему под нос свой помидорный паспорт. "Я достаю
из широких штанин..." Исходя из своего достаточно еще небольшого опыта,
я тем не менее знал, что красный цвет является раздражителем не только
для быков, но и для пограничников, таможенников, работников туристических
бюро и гостиниц во всех цивилизованных странах мира. Однако, сверх ожиданий,
портье посмотрел на меня с нескрываемым почтением. Уже потом мне стало
известно, что если в этом отеле и останавливаются люди оттуда, то это наверняка
- самые богатые и расточительные клиенты.


Он дал мне ключи от номера и пропуск на автостоянку. Ключу был придан тяжеленный
брелок-наболдашник, которым можно было при желании пробить чей-нибудь череп,
однако носить его в кармане не было никакой возможности.


Оказавшись в номере, я проникся еще большим уважением к таинственному художнику,
этой буквально демонической личности, представив себе ту меру таланта,
которой нужно было обладать, чтобы такой мелкий винтик в игре, каким являлся
я, оказался удостоен подобных апартаментов. Вокруг него постепенно сгущались
миллионы долларов, а он даже не подозревал об этом. А если знал? Какими
должны были быть причины, вынуждающие его скрываться?


Из ванной комнаты появилась Малышка, в халатике, перехватывая на ходу волосы
полотенцем, а из-под кровати выполз Тролль. Он так и сидел там в плаще
и шляпе. Правда трубку только сейчас вынул из кармана.


- Привет, - сказал я. - Ну, как вам наше новое жилище?


- Подходяще, - буркнул Тролль.


Я чмокнул Малышку в щеку. На сей раз она пахла морем и Италией. Правда,
в Италии мне тоже еще бывать не приходилось.


Прямо в одежде я бухнулся на кровать.


- Ну, отчитывайся, - потребовал Тролль.


Я рассказал им обо всем, что произошло за сегодняшний день.


- А можно посмотреть картины? - поинтересовалась Малышка.


- Что на них смотреть, - запротестовал Тролль. - Помните известный трюк
с обезьянами? Когда авторами подобных картин были обезьяны, а люди толпами
ходили и восторгались. И покупали! Давайте лучше проанализируем ситуацию.


В целом я был на стороне Тролля за исключением того, что на сей раз автором
картин вряд ли была обезьяна. Ведь один из лучших специалистов в этой области
господин Стивен Голдблюм самолично поднял этот переполох.


Я достал из сумки переданный мне Голдблюмом журнал и показал репродукции
Малышке. Та застыла, словно зачарованная. Тролль тоже заглянул в журнал,
с остервенением чадя трубкой.


- Он - не немец, - наконец, произнесла Малышка.


- Я тоже к этому склоняюсь, - кивнул головой я.


- И он - мужчина.


- А вот это уж, положим...


Я посмотрел на нее и с удивлением замер. Взгляд Малышки затуманился, она
словно бы находилась в состоянии транса. Тролль тоже заметил это и с беспокойством
заерзал.


- Он - мужчина, - загробным голосом повторила Малышка, - и ему где-то от
тридцати до сорока лет.


- Что еще? - спросил я.


- И он - беден.


- Что еще?