Я
немного покружил по улицам, прилегающим к Александрплац. Где-то здесь я
оставил машину, но она словно сквозь землю провалилась. Это слегка озадачивало,
и я клял себя за то, что не удосужился хорошенько зафиксировать в памяти
место парковки. Я даже не посмотрел, как называется улица. Не мог припомнить
ни единого ориентира. Наконец, я плюнул на розыски, посчитав, что сейчас
главное - поскорее увидеться с Голдблюмом. Дожмем Сыркиных, а уж затем
разыщу свой лимузин.


Пришлось ехать на метро.





В вагоне я внимательно изучил фотографии. Они были сделаны дешевеньким "Поляроидом", так что о сходстве цветовой гаммы не могло быть и речи. Но по всем остальным показателям изображенные на них картины явно напоминали те, что находились в переходах метро. Я бросил рассеянный взгляд по сторонам, предвкушая радостную реакцию Голдблюма на мое открытие, и тут, неожиданно, заметил высокого рыжего парня, уткнувшегося в газету.
Что-то необъяснимое заставило меня насторожиться. Я не сразу сообразил,
что именно. Мюнхаузен! - наконец всплыло в памяти. Высокий, рыжий, худой.
Значит я дал объявление в газете, а он уселся мне на хвост. Дерьмо! Собачье
дерьмо!


Меня бросило в жар. Если так, то он мог проследить путь Сыркина, и теперь
ему уже известен адрес племянника! Я совершил работу для других. А ведь
Голдблюм меня предупреждал!.. Впрочем, знай Мюнхаузен адрес племянника,
он бы не плелся сейчас следом за мной. Какой смысл? Бери Сыркиных пока
тепленькие. Значит, когда я дожидался фотографий, он кружил где-то рядом
со мной. Не решился бросить меня в одиночестве. Он ведь не знал содержания
нашего разговора. Будем надеяться, что не знал. Ладно!


На ближайшей остановке я направился к выходу. Рыжий, как ни в чем не бывало,
продолжал сидеть на своем месте. Может, это вовсе и не Мюнхаузен?


Я взял такси и назвал адрес нашего берлинского представительства. Расставшись
с Сыркиным, я тут же связался по телефону с Голдблюмом. Его гостиница находилась
в пяти минутах ходьбы от Фридрихштрассе, и сейчас он уже должен был появиться
у Горбанюка.


По пути я неустанно крутил головой в поисках преследования. Я уже почти
было поверил, что рыжий парень в метро никакой не Мюнхаузен, но неподалеку
от представительства обнаружил его снова. Собственно, не будь того вагонного
инцидента, я бы ни за что не обратил на него внимания: когда я проходил
мимо светящейся витрины "Эспланады", он стоял в глубине магазина и о чем-то
беседовал с продавцом.


- Поздравляю, - проговорил я, входя в кабинет и протягивая конверт с фотографиями
Голдблюму. - За мной уже увязался хвост.


- Как это произошло? - тут же возбужденно вскочил с места Голдблюм.


Я рассказал.


- Конечно, Мюнхаузен?!


- Разумеется.


- А почему ты ездишь на метро?! - набросился на меня Голдблюм. - Я ведь
арендовал для тебя "Судзуки-Свифт"!


- Из осторожности. Я допускал вероятность подобного развития событий, подобного
вероломства со стороны Брунгильды и Мюнхаузена. А в общественном транспорте
всегда легче определить, что за тобой установлена слежка.


Произнеся это, я и глазом не моргнул. А что мне оставалось? Признаться,
что частный детектив напрочь позабыл, где оставил свою машину?


Какое-то время Голдблюм внимательно разглядывал меня, видимо, интуитивно
почувствовав неладное, но наконец вспомнил про конверт и извлек на свет
божий фотографии.


Я затаился. Голдблюм внимательно просмотрел фотографии одну за другой и
принялся хохотать. Хохотал он громогласно, на все здание, а может быть
даже - и на всю Фридрихштрассе. Быть может и до Мюнхаузена доносился его
хохот. Мы с Горбанюком ждали. Если смех этот был нервного свойства, то
имелись неплохие шансы, что на предоставленных снимках действительно запечатлены
картины искомого художника. Наконец, он бросил фотографии на стол.


- Можешь подарить их Мюнхаузену, - проговорил он.


Я разочарованно вздохнул.


- Вы уверены, шеф? - поинтересовался я.


- Уверен ли я?! - Он даже покраснел от негодования. - Да это же элементарная
подделка. Разве можно спутать, скажем, антилопу с этим... ну, с этим...
- он пощелкал пальцами, - с этим бегемотом, у которого член на носу?


Видимо, навыки русской речи в Америке им постепенно утрачивались.


- С носорогом, - подсказал Горбанюк.


- Вот-вот! С носорогом! Похожие фотографии я видел по меньшей мере дважды.
Очевидно, твой Сыркин, намерен сделать торговлю племянником основной статьей
своего дохода. У немецких детективов он уже в печенках сидит. Потому-то
Мюнхаузен последовал за тобой, а не за ним.


- Понятно...


Я подошел к столу, аккуратно сложил фотографии и спрятал в карман.


- На что он, интересно, рассчитывал?


- Как на что? Да ведь эти козлы - немецкие галерейщики - ничего в современной
живописи не смыслят. Откуда ему знать, что ты работаешь на настоящего профессионала?





На
улицу Горбанюк вывел меня через черный ход. По нашим расчетам Мюнхаузен
должен был сейчас околачиваться где-то возле парадного подъезда. Тем не
менее во время ходьбы я постоянно оглядывался.


Было без семи одиннадцать вечера, когда я снова достиг Александрплац. Сыркин
уже поджидал меня.


- Ну, как успехи? - поинтересовался он.


- Да ничего особенного, - я протянул ему конверт с фотографиями. - Картины
поддельные.


- Вы смеетесь! - воскликнул дядя Сыркин. Было похоже, что он и в самом
деле не ожидал подобного развития событий. - Это какие-то дьявольские козни!
Я не позволю обвести себя вокруг пальца.


- Отдайте назад сто марок, и разойдемся без нежелательных эксцессов, -
предложил я ему. - Ваш племянник меня больше не интересует.


Но не тут-то было:


- Нет, это вы отдайте причитающиеся мне девятьсот марок и забирайте племянника!


- Да не нужен нам ваш племянник! Он вовсе не тот, за кого себя выдает.
Оставьте племянника при себе.


Я специально употребил местоимение "нам", дабы подчеркнуть, что за моей
спиной стоит некая влиятельная сила. Но он пропустил это мимо ушей.


- Я не позволю вам так с собой обращаться!.. Алик подойди-ка сюда!


Из-за часов появился рослый парень. С дядей они совсем не были похожи.
Длинные, светлые волосы, узкий лоб... Глаза смотрели враждебно. Менее всего
он напоминал художника, более всего - рэкетира.


- Алик, это ты расписал переходы в метро? - демонстративно поинтересовался
дядя Сыркин.


- Na klar, - хрипло отозвался тот. Что по-русски означало: "Как же может
быть иначе?".


- Нет, не вы, - мягко возразил я.


- Вот видишь, молодой человек отказывается верить.


Я окинул их оценивающим взглядом. Пожалуй, даже с одним дядей мне бы не
удалось справиться, не говоря уж о племяннике-рэкетире.


Пришлось садануть их нервно-паралитическим. Оба тут же брякнулись на асфальт.
Я огляделся по сторонам.


Вообще-то, в Германии в подобное время суток на улице совершенно безлюдно.
Но в столь оживленном месте, как Александрплац, могли появиться случайные
прохожие. Однако, мне повезло. Даже Мюнхаузена поблизости не оказалось.


Я наклонился и извлек из внутреннего кармана дяди Сыркина портмоне. В нем
оказалось триста тридцать марок наличными и аккуратно вырезанный из газеты
"Европа-Центр" квадратик нашего объявления. В версии Сыркина - коммюнике.
"Коммюнике" и сто марок я забрал себе, остальное сунул за пазуху Сыркину.


Потом я предпринял еще одну попытку разыскать свой автомобиль. Но и она
закончилась плачевно. Я начал не на шутку тревожиться. А вдруг все же ее
угнали? Идиотская ситуация!


Оставалось только надеяться, что завтра, при свете дня, мне улыбнется удача.


Когда я возвращался к метро, дядя с племянником все еще лежали возле часов.
"Еще схватят воспаление легких, - подумалось мне. - Ночи сейчас свежие."





Рано
утром меня буквально вырвал из сна звонок Горбанюка. Неизвестная женщина
срочно желала сообщить о художнике нечто важное. Мысль о том, что сейчас
придется куда-то лететь, сломя голову, породила тяжелый стон. Потом в голову
пришла спасительная идея - назначить свидание в холле гостиницы.


Я долго тер глаза, трогал щетину и препирался со своими фантомами. Затем,
собрав в кулак силу воли, поднялся с постели и поплелся в ванную.


...Ко всему прочему она оказалась еще и глухонемой. Звали ее фрау Агапова.
В руках она держала газету с объявлением, и, стоило мне приблизиться, ткнула
в него указательным пальцем, а потом тем же пальцем с помощью большого
сделала движение, обозначавшее деньги.


Пришлось и мне прибегнуть к помощи мимики. Я помалевал в воздухе невидимой
кистью, затем сокрушенно развел руки в стороны.


Тут же последовал успокоительный жест, после чего она снова плотоядно зашевелила
пальцами - деньги?


Я тоже повторил успокоительный жест.


- Сколько? - неожиданно прохрипела она.


Я обалдело уставился на нее. Она показала пальцем на свое горло. Мол, простыла.
И не мудрено. На ней красовался болониевый плащ такого покроя, какого я
и в Союзе-то уже лет пятнадцать не видел, а под ним, если верить месту,
где отсутствовала пуговица, непосредственно располагалась нижняя рубашка.
Тут я заметил, что невдалеке от нас ненавязчиво фланирует один из работников
"Шератона". На нем был мундир, напоминающий генеральский. Видимо, ее бы
сюда вовсе не пустили, не назови она мою фамилию.


- Присядем, - сказал я, и мы опустились на мягкий кожаный диван к очевидному
неудовольствию работника гостиницы. Очевидно, он предпочел бы, чтобы я
выгнал ее в шею.


Агаповой было лет пятьдесят пять, она имела минимум метр семьдесят росту
и вполне лошадиные черные зубы. Когда она двигалась, болониевая ткань громко
шуршала.


- Вы получите сто марок, если сумеете доказать, что ваш протеже действительно
тот, кого мы разыскиваем.


Я посчитал, что для человека с ее внешним видом, и сто марок - вполне приличная
сумма. Однако она запросила двести. Я согласился. Тогда она с готовностью
протянула мне конверт, в котором, конечно же, оказались фотографии. Только
на сей раз конверт был голубого цвета, а фотографии - черно-белые.


Я попросил меня извинить и взмыл на лифте к себе в номер. Посоветоваться
с фантомами. Малышка дулась на меня за мои художества с Майей Маевской,
но, когда я показал фотографии, взяла их и долго рассматривала.


- Не чувствуется мысли, - наконец, бросила она.


- Какой мысли?


- Пришла беда, откуда не ждали.


- Ты уверена?


- Совершенно.


- Значит я могу даже не показывать их мистеру Голдблюму?


Тролль иронически косился на нас и немилосердно чадил трубкой.


- Не знаю... По крайней мере во всех тех картинах эта мысль явственно ощущается.
А здесь - нет.


- Понятно...


Я находился в некотором замешательстве. Могу ли полностью довериться Малышке,
то бишь - самому себе? С другой стороны очень уж не хотелось второй раз
кряду попадать впросак и выставлять себя в невыгодном свете перед Голдблюмом.


- Миша, не дергайся, - покровительственно бросил Тролль. - Просто оставь
одну фотографию себе. Когда будешь в следующий раз говорить с шефом, покажешь
ему, будто невзначай. Если вдруг Малышка ошибается, а это вполне возможно,
то фрау Агапову мы найдем без труда.


- Очень трезвая мысль! - я посмотрел на него с симпатией.


Фрау Агапова действительно начала наш немой диалог с того, что сунула мне
в руку свою визитную карточку. Иначе, откуда бы я узнал, что она - Агапова.
Ведь вслух она произнесла всего лишь одно слово: "Сколько?" Впрочем, на
самом ли деле визитная карточка принадлежала ей?


Я бросил одну из фотографий на письменный стол, остальные засунул обратно
в конверт и спустился вниз. Фрау Агапова вопрошающе уставилась на меня.
Я отрицательно покачал головой. На лице ее отразилось подлинное изумление,
и она ткнула пальцем в голубой конверт. Как бы отказываясь верить собственным
глазам.


На сей раз я покачал головой утвердительно.


- Борька!.. - хрипло воскликнула она. - Сучий потрох!..


Потом выхватила из моих рук злополучный конверт и швырнула его в кадку
с раскидистой пальмой. Видно, какой-то Борька обманул ее самым коварным
образом. Наблюдавший за нами гостиничный "генерал" сделал несколько шагов
вперед.


- Вам нужно пополоскать горло фурацилином или календулой, - посоветовал
я фрау Агаповой.


Затем попрощался и отправился в ресторан завтракать.


Честно говоря, чувствовал я себя не в своей тарелке. А вдруг, Малышка действительно
ошибается, и этот загадочный Борька никакой не "сучий потрох"?





В
ресторане, разделавшись с яйцом всмятку, я бросил взгляд на стеклянную
дверь, и неожиданно увидел вдалеке, где-то в джунглях нашего гостиничного
холла, огненно-рыжую шевелюру. Видно, Мюнхаузен - слишком самоуверенный
тип. Иначе он бы давно уже перекрасился в блондина или брюнета.