- Ну, я слышал, что имеются компьютерные программы, которые, якобы, умеют
самостоятельно писать картины. По крайней мере, абстрактные. И я подумал,
что кто-то просто перенес их на стену, только и всего. Могло такое случиться?


- Вполне. Но как тебе это пришло в голову? - Она была поражена. - Впрочем,
возможно, специалисты и в состоянии отличить суррогат от подлинных полотен.
Я ведь говорила, что абстракционизм для меня - тайна за семью печатями.


- А у тебя, случайно, нет такой программы?


- Одна есть. Я запускаю ее, когда мне требуется отдохнуть и прийти в себя.


Она включила компьютер и отыскала эту программу. На экране монитора начали
появляться всевозможные разводы, эллипсы и треугольники, постепенно трансформирующиеся
и меняющие свой цвет. Я не мог оторвать от них взгляда.


- Послушай! - воскликнул я. - Но ведь это значительно красивее, чем на
картинах живых художников!


- Возможно, - она улыбнулась. - Здесь даже есть чувство. И все же... И
все же, если быть до конца откровенным, чувство это вполне синтетическое.
И, потом... здесь совершенно нет мысли.


Услышав это, я вышел из программы и принялся шуровать по содержимому компьютера
в поисках игры "Солитер". Вот он, родимый! Я так обрадовался, словно встретил
старого друга.


- Присаживайся, - сказал я Майе, - сейчас я покажу тебе класс.


Вечером, прямо от Майи, я позвонил Горбанюку и высказал недовольство качеством
предоставленного списка.


- Меня интересуют главным образом абстракционисты, а ты напихал в него
в первую очередь представителей фигуративной живописи!


- Знаешь что, мой милый! Я - юрист, а не искусствовед, - обиделся Горбанюк.
- А твои абстракционисты-нонконформисты в западных антологиях и справочниках
еще не очень-то обжились. Мои люди и так провели большую работу, выискивая
наших непризнанных гениев. Самые известные из них ведь тебя не интересуют.


- Послушай, Горбанюк, - сказал я, - это же так просто: фигуративщики -
это те, на чьих полотнах еще можно что-то разобрать, а абстракционизм -
уже сплошная мазня.


- Браво, малыш! - воскликнула прислушивающаяся к разговору Маевская.


- Мазня, да не совсем! - не соглашался Горбанюк. - Господин Голдблюм, между
прочим, от этой мазни писает кипятком. Скажи ему, что это - мазня, и он
отберет "Судзуки-Свифт", а тебя пересадит на "Трабант".


Я понял, что от Горбанюка дельнейшей помощи ждать не приходится, и набрал
номер Голдблюма. Тот моему звонку очень обрадовался, хотя ничего особенно
радостного в моем сообщении не содержалось. Я описал ему ход расследования,
и, к счастью, он остался удовлетворен. В ответ он дал краткий портрет детектива,
которого наняла Брунгильда Кнопф. Высокий, худой, рыжий. Зовут - Дитер
Мюнхаузен.


- Как? - переспросил я.


- Мюнхаузен, мой мальчик. Очень настырный и опасный тип. Пауль говорит,
что если у нас и есть конкуренты в этом деле, то только Брунгильда и Мюнхаузен.


- А он, случайно, не барон?


- Ха-ха-ха!


Я попрощался и повесил трубку. Майя тут же набросилась на меня сзади со
словами "мой пинкертончик!", повалила на ковер, и начала очередной сеанс.





Объявление
гласило:
!!! РАЗЫСКИВАЕТСЯ ХУДОЖНИК !!!


Всякого, кто может хоть что-нибудь сообщить


о личности человека, разрисовавшего ряд переходов


в берлинском метро картинами, взятыми нынче в рамку,


просьба позвонить по следующему телефону:


63-63-90-30


За конкретную и правдивую информацию вас ждет


!!! СОЛИДНОЕ ДЕНЕЖНОЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ !!!



Номер
телефона принадлежал берлинскому представительству "Гвидона". Честно говоря,
я остался не очень-то доволен текстом. Мы с Малышкой и Троллем долго и
яростно спорили о его содержании, но ничего более удачного не получилось.
Со своей стороны Голдблюм также не преминул заметить:


- Ты детектив, мой мальчик, или лесоруб? Кто же слагает подобные объявления?
- Он щелкнул диктофоном и безо всякой видимой связи произнес: - Приказать
Джордану, чтобы часть свободного фонда он перевел в акции... Поступили
уже какие-нибудь отклики?


- Пока нет. - Я сжимал в руке свежий номер газеты "Европа-Центр" со злополучным
объявлением.


- Держи меня в курсе.


- О'кэй.


Честно говоря, на отклики я не очень-то рассчитывал, но оказалось, что
я глубоко заблуждаюсь. Уже на следующий день отклики посыпались, как из
рога изобилия. Горбанюк даже потребовал, чтобы я безвылазно находился в
бюро.


Разумеется, я послал его к черту. Что значит, сидеть безвылазно в бюро,
если именно ради вылазок и было дано объявление?


Причем первая же вылазка поначалу казалась успешной.


Позвонил мне один тип по фамилии Сыркин и сообщил, что искомым художником
является ни кто иной, как его племянник Алик. По фамилии - тоже Сыркин.


Мы встретились на Александрплац возле вращающихся "Часов Мира", когда в
Берлине было 18-00, в Москве - 20, Нью-Йорке - 12, а в Сиднее - час ночи
следующего дня.


- Да, неплохо было бы встретиться в Нью-Йорке или Сиднее, - проговорил
дядя Сыркин, приближаясь. - Берлин, конечно, тоже ничего, однако этот язык...
Почему в Германии государственный не английский? Безобразие!


По-моему, он не шутил.


Он был маленького роста, но широкоплечий, с выдающейся вперед челюстью
и невыразительными глазками. Держался он прямо, будто аршин проглотил.
На вид ему было лет пятьдесят. Наверное, основной его особенностью являлось
то, что лицо его не трансформировалось от выражения к выражению, как у
остальных людей, а новое выражение появлялось уже в готовом виде, мгновенно.
Так на экране телевизора появляется следующий кадр.


- А что скажете насчет Москвы? - поинтересовался я.


- Вы, разумеется, шутите. Из этой клоаки сейчас пытаются вырваться все,
кому не лень. Они, видимо, считают, что Запад резиновый.


- К тому же и в Москве не говорят по-английски, - заметил я.


- Напрасно иронизируете. Конечно, я слышал все эти сказки про наш "великий
и могучий", но могу вас заверить... Ду ю спик инглыш?


- В очень ограниченной мере.


- Жаль. - На его лице появилась брезгливая гримаса.


- Итак, к делу, - сказал я нетерпеливо.


- Итак, к делу, - охотно повторил он и еще сильнее задрал подбородок. -
Как я уже упоминал, таинственным гением является мой племянник Алик Сыркин.
Готов передать его вам из рук в руки, но сначала нам необходимо оговорить
условия.


- Какие условия?


- То есть как?! Или я неправильно понял содержание опубликованного коммюнике?
Насколько мне помнится, там речь шла о солидном денежном вознаграждении.


- За правдивую и конкретную информацию, - добавил я, подняв вверх палец.


Безусловно, я был польщен, что мое нехитро составленное объявление, получило
такое звучное название - коммюнике. Коммюнике! На какое-то мгновение я
даже почувствовал себя премьер-министром.


- Ну, естественно, правдивую и конкретную! - воскликнул он. - Как же может
быть иначе?


- Вы производите впечатление человека толкового, - произнес я. - Тем более...


- Спасибо, - перебил он меня.


- Тем более кажется странным тот факт, что вы произнесли имя племянника,
так сказать - раскрыли карты, еще до того, как получили вознаграждение.
На кой, спрашивается, вы теперь нужны?


Он одарил меня язвительной усмешкой, одновременно покачивая указательным
пальцем из стороны в сторону.


- Без меня вам до него ни за что не добраться. Даже и не пытайтесь.


- Так сильно он законспирирован?


- Уж поверьте.


- А вы немецким владеете?


С огромной скоростью на его лице замелькали кадры: недоумение, подозрение,
злость, досада. Все это сменилось, если можно так выразиться, заставкой.
Он удивленно смотрел на меня. Словно перестал понимать по-русски.


- Я говорю, вы немецким владеете?


Он взорвался.


- Обязательно вам было напоминать мне об этом удручающем явлении природы!


- Стало быть, все же немецкий, нравится он вам или нет, вы знаете?


- Ну и что из этого?


- Так, знаете? - настаивал я.


- Приходится знать, - вынужден был уступить он. - Я здесь живу.


- Почему же тогда вы не откликнулись на многочисленные объявления аналогичного
характера, напечатанные в немецких газетах?


- А были подобные объявления? - не моргнув глазом, поинтересовался он.
Во всяком случае мне не удалось зафиксировать даже минутного замешательства.


- Конечно, к тому же в столь впечатляющем количестве, будто разыскивался
самый крупный в мире алмаз. Или самый опасный преступник.


- Вы знаете, я не читаю немецких газет, - заявил он. - Macht kein spass
4.


- Будем считать, что вы меня убедили. - Кивнув головой, я вздохнул. Начиналась
самая тяжелая часть разговора. - О'кэй, если ваш племянник действительно
окажется тем самым художником, вы получите пятьсот марок наличными.


- И это вы называете солидным денежным вознаграждением? - возмутился дядя
Сыркин. - Не может быть и речи!


- Вы так реагируете, как будто вам предлагают за пять сотен прорыть туннель
под Ла-Маншем. Каких-то несколько слов...


- Э, нет! Иной раз слова могут стоить дороже туннеля. Вы сказали, что я
произвожу впечатление человека толкового, а вместе с тем держите за дурака.
Если так пойдет и дальше, мне действительно ничего не останется, как обратиться
в немецкие газеты.


Черт меня дернул упомянуть о них!


- Вы только подумайте, о чем мы говорим! - воскликнул я. - Я представляю
интересы наиболее опытного специалиста в этой области в мире. Этот специалист
роет землю и бьет копытами, чтобы только сделать вашего племянника очень
богатым человеком, одним из самых известных на этом шарике. За сведения
о нем вам предлагается пятьсот полновесных бундесмарок наличными. А вы
еще торгуетесь. Вы что, не хотите своему племяннику добра?


- Я всем хочу только добра, - воинственно произнес он. - Но в первую очередь
я желаю добра самому себе.

Хотите верьте, хотите - нет, но в этот момент
во мне говорила не жадность, не соображение, что чем больше получит этот
широкоплечий кровосос - поклонник английского языка, тем меньше останется
самому. Во мне говорил обыкновенный бухгалтер5. Видно,
это глубоко въелось в кожу. Возможно - на всю оставшуюся жизнь.


- Семьсот пятьдесят марок и баста, - отрезал я.


- Тысяча долларов! - прорычал он в ответ.


- Не может быть и речи!


Он бросил взгляд на большие часы, словно призывая их полюбоваться таким
патологическим скупердяем. Я тоже посмотрел на часы.


- В Сиднее сейчас половина второго ночи, - вежливо сообщил я.


- Тысяча марок и ни пфеннингом меньше, - воинственно проговорил он. - В
противном случае я немедленно обращусь к вашим конкурентам.


Я печально вздохнул и проговорил:


- По рукам.


Он оживился.


- Давайте задаток, и мы немедленно отправляемся.


- Что еще за задаток?


- А вы себе иначе представляли? Надуть меня не так-то просто - я тертый
калач.


- Тогда нам нужно обсудить все с самого начала и до конца. Вы получаете
от меня, скажем, сто марок. Что происходит потом?


- О'кэй. Дальше мы едем на квартиру к племяннику. У него имеется еще несколько
аналогичных картин, подтверждающих авторство. Вы выплачиваете мне оставшиеся
девятьсот марок, и племянник - ваш.


- Не годится, - покачал головой я. - Ведь я в живописи - не копенгаген.


- Вот уж не ожидал! Не "копенгаген", а занимаетесь подобным делом... Ладно
у меня с собой имеется фотоаппарат. Сделаем несколько контрольных снимков,
покажете их вашему клиенту.


- Идет.


- Но в этом случае к племяннику сейчас поеду я один. Ждите меня здесь.


Он ушел быстрым, деловым шагом. Я провел на Александрплац еще девяносто
семь минут, временами поглядывая на часы. Во всем мире жизнь неудержимо
двигалась вперед. Я вспомнил о товарище, пару лет назад уехавшем в Австралию.
Для него скоро должно было наступить утро.


Наконец я заметил дядю Сыркина быстро направляющегося в мою сторону. Он
так спешил, что даже запыхался, бедняга, и из легких его вырывался тонкий
свист.


- Вот.


В руке его был желтый конверт. В конверте находилось несколько сырых еще
фотоснимков.


- Гоните сто марок.


Я распрощался с одной из голубых купюр, на лицевой стороне которой была
изображена Клара Шуманн.


- Сколько вам потребуется времени для экспертизы?


- Думаю, с учетом дороги - часа два.


Секунду он размышлял.


- Хорошо, через два часа я снова буду здесь.


- То есть, в одиннадцать? - уточнил я.


- Выходит, что так.


- Не очень поздно?


- Ну, что поделаешь. К тому же ведь здесь не Нью-Йорк, метро практически
безопасно.


- Ах, значит в Германии все же имеются и свои преимущества? - поинтересовался
я.


- Конечно, -отозвался он, не уловив иронии. - Был бы еще язык английский
- цены бы ей не было.